2. По мнению сына писателя А.Лескова, речь идет о писательнице О.А.Новиковой.

3. Неточная цитата из стихотворения А.К.Толстого (1817-1875) "Поток - богатырь". У Толстого: совершают они, засуча рукава, пресловутое общее дело: потрошат чье-то мертвое тело.

4. Бертенсон Л.Б. (1850-1929) - врач и преподаватель медицины в Рождественской больнице в Петербурге.

5. Гиппос - скачки (от греч. гиппос - лошадь).

6. Имеется в виду Наташа Ростова в эпилоге романа Л.Н.Толстого "Война и мир".

7. Шопензауер Артур (1788-1860) - немецкий философ-идеалист.

8. Рацея (лат.) - наставительное поучение, длинная речь.

9. Соколов Петр Петрович (1821-1899) - русский живописец, мастер изображения бытовых сцен.

10. Засецкая Юлия Денисьевна, Пейкер Мария Григорьевна, Пашков Василий Александрович, Корф Модест Андреевич, Бобринский Алексей Павлович - наиболее активные члены религиозной секты ("пашковцы"), отвергавшей культ святых и церкви и находящейся в России под запретом.

11. Имеется в виду генерал Анненков Иван Васильевич (1814-1887), начальник жандармского корпуса, полицмейстер, а затем комендант Петербурга.

12. Скарятин Николай Яковлевич - казанский губернатор в 60-70-х годах.

13. Персидский шах Насреддин посетил Россию в 1889 году.

14. Европеус Александр Иванович (1826-1885) - участник кружка Петрашевского, приговоренный в 1849 году к смертной казни, но помилованный. Унковский Алексей Михайлович (1828-1892) - предводитель дворянства в Тверской губернии, либерал по убеждениям. Возглавлял тверскую оппозицию дворян в конце 50-х годов.

15. Перовский Василий Алексеевич (1794-1857) - генерал-адъютант, оренбургский военный генерал-губернатор и командир отдельного Оренбургского корпуса. Под его началом служил Т.Г.Шевченко.

16. Неточная цитата. У Пушкина: "Что нужно Лондону, то рано для Москвы" ("Послание к цензору").

17. Катков Михаил Никифорович (1818-1887) - реакционный публицист, редактор "Московских ведомостей" и "Русского вестника".

18. Пан - бог природы и пастухов в древнегреческой мифологии.

19. Речь идет об одном из "Стихотворений в прозе" И.С.Тургенева - "Нимфы".

20. Иона-циник - герой романа А.Ф.Писемского "Взбаламученное море".

21. Квакеры - особая ветвь протестантской религии в Англии в XVII веке.

22. Неточная цитата. У Карамзина: Смеяться, право, не грешно Над всем, что кажется смешно.

23. Бокль Генри Томас (1821-1862) - английский буржуазный историк либерального направления.

24. Кана Галилейская - город в Палестине, в котором, по преданию, Христос на празднике превратил воду в вино.

25. Мытарь - сборщик налогов и пошлин (по Евангелию).

26. Неточная цитата из стихотворения Н.А.Некрасова "Зеленый шум".

27. Танагра - одна из областей Древней Греции.

28. К Иоанну Кронштадтскому, протоиерею Андреевской церкви в Кронштадте.

29. Отец Иоанн - Иоанн Кронштадтский; отец Антон - Вадковский А.В. (1846-1912), писатель и церковный деятель, в 90-х годах - архиепископ в Финляндии.

30. Боккаччо Джованни (1313-1375) - известный итальянский писатель; "Волшебное дерево" - новелла о неверной жене из "Декамерона" Боккаччо.

31. Бисмарк Отто (1815-1898) - канцлер Германской империи.

32. Майорат - введенное Петром I в России право наследования старшего в семье, обеспечивавшее постоянный приток в государственную службу младших в семье дворян.

33. Кармелитка - монахиня ордена кармелиток, созданного во Франции в 1452 году.

34. "Ключ разумения" - произведение И.Галятовского, изданное в XVII веке.

35. Ге Николай Николаевич (1831-1894) - выдающийся русский живописец. "Бойня" - по-видимому, цикл картин Ге "О страданиях Христа" ("Что есть истина?", "Распятие", "Голгофа").

36. Рамолитический (франц.) - расслабленный, паралитический.

37. Неточная цитата. "Оставь надежду всяк сюда входящий!" - надпись над вратами ада в "Божественной комедии" Данте (1265-1321) - великого итальянского поэта.

38. Елизавет Воробей - вписанное Собакевичем в список мужских душ для продажи Чичикову женское имя ("Мертвые души" Н.В.Гоголя).

39. Мещерский Владимир Петрович (1839-1914) - издатель журнала "Гражданин", журналист официального направления.

40. Кираса - латы из двух половинок - нагрудника и тыльника.

41. Аксель Оксеншерна (1583-1654) - шведский канцлер, дипломат.

- А мне что за дело? Тут не снимай!.. Видишь, здесь чадно! Неси вон туда, в мою комнату.

Мальчик с корзинкою тронулся и опять в нерешительности остановился, но кухарка втолкнула его в комнату, и оттуда сейчас же послышался жалостный писк.

Вечер густеет. Все тихо.

16

В кухне прочистилось; чад унесло; из кухаркиной комнаты, озираясь, вышел робко лавочный мальчик; у него на голове опрокинута опорожненная корзина. Она закрывает ему все лицо, и в этом для него, по-видимому, есть удобство. Кухарка его провожает и удерживает еще на минуту у порога; она молча грозит ему пальцем, потом сыплет ему горсть сухого господского компота, и, наконец, приподнимает у него над головою корзинку, берет руками за алые щеки и целует в губы. При этом оба целующиеся смеются.

Мальчик уже сбросил с себя свою детскую робость, а она ему шепчет:

- На гулянье пойдем вместе. Гляди, там какое веселье!.. Я тебе к празднику голубую рубашку сошью. Прибеги только завтра примерить.

- Прибегу, - отвечает мальчишка.

Она его еще обняла и, прижав к груди его головенку, сказала ему с материнскою нежностью:

- А когда тебя пошлют к прачке в заведение, ты с ее гладильщицами не разговаривай... Слышишь?.. Они девчонки ветреные. Можешь пропасть...

- Не-ет! - отвечал мальчик. - Мне и так всех стыдно!

- Вот то-то и есть! Да все, милка, ничего и не значит... А я всех дворников подкуплю, и мне сейчас все и донесут.

Он посвистывает и спускается с лестницы, обнаруживая в самом деле "великолепную гордость".

Дворницкий работник встречает его с вязанкою дров и говорит:

- Петра, сколько ты прожил лет?

- Тринадцать.

- Ишь, старик! А жить хорошо?

- Ничего!

- Ожидай, значит, лучшего!

Петр благодарит и уходит в ожидании лучшего.

Он будет на гулянье, она ему подарит рубашку. Со временем он попросит ее купить ему часы. А то ну ее к черту!

В передней и в кухне засветились хорошо протертые лампы. На плите в кастрюлях все подлито и подправлено, буря прошумела и отхлынула, наступает снова чистота и порядок, как требуется. Надо и себя примундирить.

Кухарка повернула кран и спустила над раковиной воду до холодной струи. Этой воды она налила полный жестяной уполовник и всю ее выпила. Она пьет с жадностью, как горячая лошадь, у которой за всяким глотком даже уши прыгают. Прежде чем она кончила свое умыванье, в кухню входит тоже и горничная, и эта точно так же молча взяла уполовник, и так же налила его холодною водой, и так же пьет с жадностью, и красные уши ее вздрагивают за каждым глотком.

Затем и эта умылась холодною водой над тою же самою раковиной и замахала над головой мокрыми руками, потому что забыла взять с собой утиральник.

Говорить ей не хочется.

Кухарка ее поняла, кинула ей чистый конец своего полотенца и, поклонившись ей наподобие реверанса, сказала:

- Поздравляю с приятным бонжуром!

Горничная сделала шутливую гримасу и ответила:

- И вас с теми же делами!

Они, кажется, признавали за настоящие "дела" - только одни дела природы, которая множит жизнь, не заботясь о том, в чем ее смысл и значение.

1894

- Как не дурацкой! Скажите, пожалуйста... нечего мне капризничать?

Девушка забирала самую бранчивую ноту.

- Возьми, пожалуйста, вот это себе и не дуйся, как дама женского пола.

- Что это такое?

- Серьги.

- Мне не серьги нужны, а добудь мне средство.

- После добуду.

- Нет, вы меня обманываете! Я вам не дура!

- Бери пока это!

- Не надо.

- Что за глупость! Кому же я их отдам?

- Мне что за дело? Я не хочу! Ничего от вас не хочу, потому что вы не благородный господин и студент, а самый низкий и подлый мужчина!

Валерий хотел ее остановить какою-то грубостью, но она дернулась и сказала:

- Смей-ка, посмей! - и ушла в свою каютку.

Молодой человек юркнул туда же за нею и заговорил с лаской:

- Послушай... Ведь ты же хотела... ты просила сережки... Бери же теперь, когда куплено!

- Куплено!.. Где?.. В чьем магазине? Иди, быть может, сдернул шутя у Савки на лавке?

- Зачем ты этакие пошлости говоришь?

- А как же не спросить? Быть может, их и носить нельзя?

- Это еще что за глупость?

- А, может быть, эта жимолость увидит и с ушами оторвет.

Молодой человек вспыхнул.

- Какая "жимолость"? - вскричал он.

- Да старуха-то эта... ваша Камчатка... Ведь она... жимолостная...

- Какая Камчатка!

- Не знаешь!

- Разумеется, не знаю!

- Полно дурака-то валять!

- Я тебе говорю, что не знаю: что такое Камчатка и почему Камчатка!

- Так ты у нее спроси, что это она сама Камчатка или за нее других посылают в Камчатку, а только я ее не боюсь и говорю, что она самая преподлая-подлая и уж давно бы ей бы пора умирать, а не ребят нанимать, которые хуже самой болтущей девчонки.

- Однако ты действительно невыносимо забываешься!

- Что же? Мне еще можно. Зато, когда старухой сделаюсь, не позабудусь.

Валериан бросил свой подарок на комодик девицы и, сжав ее руку, прошептал:

- Я тебя ненавижу!

- Чего благороднее, как теперь ненавидеть!

- Ты сама довела, что мне стала противна.

- А противна, так зачем ты сюда пришел?

- Я только и хотел тебе это сказать, что ты скверна!

- Ну да! Сделайте одолжение!.. Непременно скверна!.. Для кого-нибудь не скверна, а ты сказал, и уходи. Совсем напрасно ваши пульсы бьются...

- Ты врешь, мои пульсы не бьются!

- Ну да!.. Оно и видно!

- Ну так я тебе это сейчас объясню, для чего они бьются.

- Э, нет, брат, нет, нет! Я уж от этих ваших объясненьев-то вон каким уродом стала, что даже все замечают.

Он что-то сказал, но она отвечала: "нет", потом опять: "нет", и потом еще:

- Нет, нет, нет! Что-о?.. Ага!.. Нет!.. Подаренье мне - это в состав не входит, а ты виноват и прощенья проси.

- И еще попроси!

- И еще!

- Ну, вот так! А то ступай вон... Вашего брата надо пробирать!

Подслушивавшая кухарка от этих последних слов пришла в восторг и, озарившись радостной улыбкой, плюнула и прошептала:

- Ах ты шельма! давно ли из деревни, а как умеет! Это она опять на колени его поставила! Тьфу! Ей-богу, в ее черт ложку меду кладет!

И кухарка еще сильнее затаила дыхание, чтобы наблюдать, что будет, но дальнейшей проборки уже не было слышно, потому что дверь маленькой каютки закрылась, а с другого конца коридора, где своим чередом совершалась забота о пище, пополз невыносимый чад.

Кухарка бросилась к своему бурливому алтарю и застала на плите самый полный беспорядок: одно перекипело и било через край, другое перегорело, пережарилось и все наполняло смрадом помещение с потолка и до пола.

Кухарка рассердилась и закричала:

- О, черт бы вас взял с вашими пульсами и с вашею проборкой! Все, дьяволы, будете нынче без жратвы!

С этим, полная гнева, она вскочила на стол, открыла форточку и размахнула настежь дверь с черного хода; но едва она это сделала, как вся просияла; на ее конце улицы тоже заходил праздник: у самого порога стоял румяный лавочный мальчик с корзиною на голове и не решался перешагнуть.

- А-а! - приветствовала его весело белая баба, - то-то я, братцы, слышу: кто это с такою великолепною гордостью ползет и катится, а это ты, шышь-пыжь - лавочная мышь? Здорово, Петрунька!

Мальчик дулся и молчал, а кучерявая бабелина рассмеялась и, потянув его за фартук в кухню, бойко продолжала:

- Полно дуть губу!.. Дурак! Ведь жив, чай, остался!

- Нет, да ты, вероятно, еще не все знаешь? C'est un inceste!.. [Это кровосмешение! (франц.)] Ей поручили отвезти племянника, который еще до сих пор кадет или что-то подобное...

- О боже! Боже!

- Да, именно уж это настоящий criminal conversation de Byzance! [Неуместный разговор о преступлениях! (франц.)]

И она замотала руками и головой и пошла к двери, но хозяйка удержала ее у порога и сказала:

- Ты много сделала, что устроила опять Аркадия, но я боюсь - что, если он взаправду сумасшедший?

- Оставь и будь спокойна, - ответила Олимпия, - помни, что говорил Оксенштиерна (*41): "Не велик ум надо, чтобы делать политику".

Олимпия прижала ладони к своей кирасе и добавила:

- Это совсем не наша обязанность, чтобы поставлять умы для всего света, а наше metier совсем иное, и оно все в том, чтобы насыпать соли на хвост всем, кто рвется вперед.

Объяснив свое призвание, дама еще раз щелкнула себя по кирасе и, встряхнув руку хозяйке аглицкою встряской, сошла вниз, села в коляску наискось против часов, торчавших на пояснице кучера, и понеслась jouer un tour de son metier [заниматься своим ремеслом (франц.)].

14

Хозяйка осталась одна и сейчас же спросила себе пальто и калоши, взяла в карман флакон с нюхательною солью и ушла из дома, сказав, Что хочет сделать покупки в "бракованной лавке".

Она чувствовала ту ужасную усталость, о какой может иметь понятие только актриса, исполняющая роль, которая не спускает ее целый акт со сцепы.

Она была очень утомлена, почти измучена, но в ней еще много силы для таких же борений. Она скоро оправится на воздухе и будет в состоянии дать наилучший отчет на своем месте.

А пока кошка в отсутствии, без нее начинают шалить домашние мыши.

По уходе хозяйки горничная с китайскими глазами и фигуркой фарфоровой куклы прошла по всем комнатам и везде открыла форточки, а потом отдернула портьеру и отворила дверь из гостиной в будуар, который служил тоже хозяйке и ее кабинетом и тайником. Здесь девушка убрала беспорядок, потом вынула из кармана подобранный ключик, открыла им стол и, достав оттуда надушенный листок слоновой бумаги, зажгла свечи и начала выводить:

"Если предложения ваши обстоятельны, то хотя ваши лета и не сходны, но за вежливость вашу я согласна иметь для вас полные чувства, только никак не в вашем собственном доме и не при ваших людев".

Она перечитала написанное и внизу после своей подписи еще приписала:

"Только пожалуста с ответом по почте".

Написав это письмо, девушка достала из бювара своей госпожи конверт и начала тщательно выводить адрес. В это время портьера раскрылась с другой стороны будуара, и в комнату, выпятив зоб, как гусыня, вошла рослая белая женщина лет сорока пяти, с большим ртом и двухэтажным подбородком. Это была домовая кухарка.

- Достань-ка мне у нее пару папиросок, - сказала она горничной.

- Возьми сама, - отвечала девушка и продолжала надписывать конверт.

Кухарка взяла из сердоликовой коробочки несколько папирос, закурила одну из них и, севши на шелковом пуфе перед зеркалом, начала выдавливать ногтями прыщик на подбородке, а потом она запудрила это место барыниной пуховкой и сказала:

- Мочи нет как прыщи одолели!

- Не лакай черного пива...

- И то уж не пью.

- Ну, так не тискай мальчонков, которые приносят покупки.

- Ты, что ли, это видала?

- Еще бы! Зеленщикова мальчонку вчера, думала, ты, как русалка, совсем защекочешь.

- Он ребенок, еще совсем без понятьев.

- Так ты и станешь дожидаться евонных понятьев!

- Нет, я ведь, ей-богу, я только всего и люблю баловать да помять их, красивых детишков. У меня крестник уж был шестнадцати лет, да вот помер, - я и скучаю. А ты это на кого еще грех новый наводишь: кому это пишешь?

Девушка не ответила.

- Думаешь, я не знаю! А я знаю!

Китаянка опять промолчала.

- Хочешь, скажу?

- Ну, говори!

- Генерала ты путаешь, вот что!

- Ну, так и знай, что его самого!

Она стала наклеивать марку.

- Вот ты надо мной смеешься, что я ласкаю детишков, а сама хуже попалась.

- Ничего не попалась.

- А отчего ж ты ревешь и некрасивая стала?

- Реву о том, что дура была, - в верности жить полагала.

- Вот то-то и есть; а теперь и видать - непорожняя.

- И врешь, ничего еще пока не видать.

- Отчего же, когда батюшка был, он меня поблагословил и попить мне чайку дал с своего блюдца, а тебе нет?

- У меня на лбу петушки были натрепаны: он не любит. Да и не надо: не все то и сбывается, что он говорит.

Кухарка покачала головой и, вздохнувши, сказала поучительным тоном:

- Да, уж это неизвестно, почему так он по купечеству много отмаливает, а в разных званьях не может.

- Не потрафляет!

- Не надо, дружок, так говорить, потому что хотя он и не потрафляет и не все пусть сбывается, ну, а все мы должны верить в божье посланье, хотя я и сама... этой драчихе, которая царапает, так бы ей все космы выдрала!

- И отвели бы тебя под суд, - сказала девушка, у которой нрав был шкодливый, но робкий. Но кухарка, женщина опытная, смело ей отвечала:

- Ничего не значит: "нарушение тишины беспорядка! Восемь дней на казачьем параде!" Ей-богу, вздую!

15

В это время внезапно раздался звонок. Кухарка и горничная обе быстро вскочили: девушка проворно опустила письмо в карман и побежала отворить парадный вход, а кухарка прошла в коридор, соединяющий переднюю с кухней, и притаилась у двери.

Вошел Валериан и негромко спросил:

- Кто у нас?

- Никого, - ответила девушка.

- А мама?

- Вышли.

Молодой человек это заметил и, вскинув на голову фуражку, стал сам надевать без помощи свое пальто.

Девушка посмотрела на него искоса и решилась ему помочь. Она взяла у него из рук пальто, но едва лишь он начал вздевать его в рукава, как она бросила пальто на пол и исчезла за вешалкой, где была маленькая дверь в каютку, служившую ей помещением. Из этой каютки на парадную лестницу выходило маленькое зеркальное окошечко, затянутое голубою тафтой.

- Свинья! - прошептал вслед ей Валериан и, подняв с полу пальто, отряхнул и надел его без посторонней помощи, а потом, выйдя на лестницу, торопливо побежал вниз по ступеням. Но быстрота его не спасла, и вслед ему из окна раздалось:

- Ишь, сгорбил как виноватую спину! Думает, не знаю, куда поспешает! Драть бы вас с вашим старухам-то!

Но Валериан убегал и старался не слушать о том, чего, надо думать, он заслужил.

13

Внизу лестницы встретились два брата: Аркадий и Валерий, "рохля" и "живчик". Аркадий (рохля) был старше Валерия (живчика) лет на шесть и гораздо его солиднее. Он был тоже породистый "полукровок": как Валерий, пухлый и с кадыком, но как будто уже присел на ноги. С лица он походил разом на одутловатое дитя и на дрессированного волка. От него пахло необыкновенными духами, напоминавшими аромат яблочных зерен.

Дверь материной квартиры рохля нашел незакрытою. Так она оставалась после недавнего выхода Валериана. Аркадий презрительным тоном обратил на это материно внимание. Та пожала плечами и сказала:

- Что ж делать? Мы ведь даже не вольны в нашей прислуге. Принять и отпустить человека - целая процедура, и люди это знают и не боятся, а позволяют себе все что угодно.

Аркадий перебил:

- Надо, чтобы Валериан не ставил себя в такое положение, чтобы зависеть от женщины!

Мать махнула рукой и сказала:

- Ах, уж оставь говорить против женщин!

Из комнатки за вешалкой как бы в ответ на это слышалось тихое истерическое всхлипывание.

Хозяйка встала и заперла эту дверь и снова села.

- Я всегда буду говорить, что женская прислуга никуда не годится, - произнес тихо Аркадий.

- Она дешевее и полезнее, - отвечала мать.

- Зато вот и терпите ее выходки.

- Ах, я уж и не знаю, от каких выходок хуже! Мне кажется, от всех этих впечатлений можно сойти с ума!

- Это всегдашняя ваша песня, maman... Но зачем вы за мной посылали?

- У меня был брат Захар... Когда ж это кончится?

- Да что такое? Дядя вечно болтает... Он известный болтун!

- Пусть он болтун, но ты не порть свою карьеру. Я за тебя дрожу!

- Да нечего вам дрожать, maman! То время, когда шантаж был развит, прошло. Теперь все в низшем классе знают, что за шантаж есть наказание, и к тому же я и сам не хочу здесь больше оставаться, где этот tabulator elegantissimus [искуснейший сочинитель (лат.)] невесть что обо всех сочиняет. Тетя Олимпия сама взялась мне уладить это с Густавычем. Его зятя переведут на Запад, а я получу самостоятельное назначение на Востоке.

- О, пусть бы она хоть этим загладила свой грех передо мною!

- Какой же это грех?

- Грех? Несчастье всей моей жизни.

- Ах, это что-нибудь такое, чего мы, как дети, не должны знать!

- Вы не знаете ничего, кроме того, что вас самих касается. Но когда же она тебя устроит?

- Сегодня... может быть, сейчас! Если я получу назначение, то танта Олимпия сюда заедет... Да вот и она, - добавил он, взглянув в окно на улицу, - я вижу, у подъезда ее коляска и кучер с часами на пояснице.

Рохля пошел в переднюю и открыл дверь на лестницу, по которой поднималась пожилая, очень массивная дама в тальме дипломатического фасона, который, впрочем, очень любят и наши кухарки. Под меховою тальмой, представляющей как бы рыцарскую мантию, на могучей груди дамы сверкала бисерная кираса (*40). Дама немножко тяжело дышала, но поднималась бодро и говорила, улыбаясь, "рохле":

- Смотри, мне скоро шестьдесят пять лет, а мое сердце работает еще как добрый кузнец.

При этом она взяла руку племянника и приложила ее к своей кирасе, а потом, войдя в переднюю, подставила хозяйке свою щеку для поцелуя и продолжала:

- Прости, я к вам на минуту: взойду, но не разденусь. Я лишь затем, чтобы вас обрадовать: Аркадий, ты назначен! Ступай, сейчас ступай благодари! Это его свяжет и отрежет ему путь к отступлению.

- Сейчас, ma tante, - отвечал Аркадий и стал искать свое пальто.

Из-за вешалки показалась оправившаяся горничная, но Аркадий судорожно от нее уклонился и спешно вышел.

Олимпия это заметила и, входя в гостиную, сказала с улыбкой:

- Он все еще по-прежнему... такой же шут... боится женщин!

- Ах!

Хозяйка махнула рукой.

- Э, милая, не стоит думать!.. Это теперь совсем не так необыкновенно! Но хорошо, однако, что il ne met plus de manchettes [он не носит уже больше манжет (то есть штатской одежды) (франц.)]. Теперь он все-таки похож как все люди. Но, однако, adieu! [до свидания (франц.)] Я к тебе, может быть, еще заверну поговорить по душе, а пока у меня миллион дел. Вы все ведь здесь уснули! Так нельзя! Вы просто дрыхнете, как это говорят, и притом жуете онуч... Вас надо будить! Куда ни заглянешь, везде всех надо будить. Ваш сон ужасно затрудняет все славянство. Святая Русь есть сила мира, и это будет ее имя: Silamira! Но это еще пока спящая сила! Со временем это будет не так! Тогда не надо будет приходить с Запада и толкать вас, как теперь, когда вы начинаете очень скандально сопеть и храпеть...

- Да, но у нас теперь все веруют!

- А по-моему, вы даже плохо и веруете: вы веруете все как-то сонно... точно во сне... точно вы насилу плывете и насилу веруете, и того и гляди, сейчас куда-то опуститесь и все позабудете... Прощай! До свидания!.. Ты, разумеется, уже слышала, что сделала Нина, Захарова дочь?

- Говорят, будто она... будет матерью.

- Чего там: "говорят"! Это факт! Конечно, она будет матерью... Но как это случилось?.. Ведь граф так стар и так глуп, что он женился только назло своим дочерям Гонерилье и Регане...

- Так и бей! Это прекрасно тебя выставит.

- Позвольте-с, - придет время.

- Какого еще надо время: он надоел.

- Прекрасно-с, но ничего не надо делать даром... Из их похвал не шубу шить. С тех пор как изобретены денежные знаки, за всякие услуги надо платить: я из руки выпускаю услугу, а ты клади об это самое место денежный знак.

- Но ты бы мог и получить наследие.

- Ах, вам все не идет из головы дядя Лука!

- Именно не идет.

- Ну, я вас успокою: с наследством этим все кончено: "оставь надежду навсегда!" (*37)

- Ты этого не можешь знать.

- Нет, знаю. Я это купил, родная, у нотариального писаря. Все отдано на "питательные учреждения" и "открытое научение".

- Ты шутишь!

- Нисколько-с.

- А Лидия?

- Ей не нужно; она не хочет возбуждать зависти и ссор, и отказалась.

- Вот дура!

- И вредная! не отдала родным!

- Но этого нельзя допустить!

- Не надо бы-с!

- Что ж делать?

- Надобно спасаться, чем знаете, хоть даже чудом!

- Теперь ты веришь в чудо?

- О да, maman!.. Я верю во все, во что угодно: я жить хочу.

И жить, я чувствую, я буду!

Хоть чудом, - о, я верю чуду!

Я вам даже нечто и больше скажу, но это между нами.

- Пожалуйста.

- Надо проводить нового чудотворца.

- Какие пустяки!

- Нет-с: это надо. И у меня такой есть!

- Но что же он может делать?

- Не беспокойтесь!.. маленькие вещицы он уже делает, и очень недурно, но надо его хорошо вывесть и хорошо рекомендовать. О, я знаю, что надо в жизни!

12

Мать и сын умолкли. Казалось, они оба вдруг устали от всех перебранных ими впечатлений и тяжести такого решения, после которого каждым из них ощущалась потребность в каком-нибудь внешнем толчке и отвлечении, и за этим дело не стало. В эти самые минуты, когда мать и сын оставались в молчании и ужасе от того, на что они решились, с улицы все надвигался сгущавшийся шум, который вдруг перешел в неистовый рев и отогнал от них муки сознания. Валерий все еще был погружен в соображения, но хозяйка встревожилась и оживилась: она выбежала в беспорядочном туалете в гостиную, бросилась к окну и закричала:

- Смотри, какая толпа!

Валериан лениво потянулся как бы спросонья и отвечал сквозь зубы:

- Нелепая толпа, maman, не стоит и смотреть!

- Да, но, однако, это трогательно!

- А я так думаю - нимало.

- Но да, но все-таки ведь это вера!

- Не знаю, право!

- А вообрази, наш швейцар: он, должно быть, совершенный нигилист.

- Он, кажется, когда-то славился другим.

- А именно?

- Он помогал переводить нигилистов. О нем знает ваш генерал.

- Но как же, - я его спрашиваю, - что это значит? А он отвечает: "Необстоятельный народ-с мечется, а не знает чего".

- Он, однако, умно вам ответил.

- Ну, полно, пожалуйста! Но что за глупые, вправду, чего они все разом хотят?

- Вероятно, они хотят, чтоб их вытолкали и побили.

- И какие гадкие: испитые, оборванные!

- Ну да, труждающиеся и обремененные. Тут, верно, где-нибудь Jean или Onthon.

- Гляди, пожалуйста: вот и эта бойкая женщина, на которую жалуются. Взаправду, смотри, как она их царапает!

Валериан встал и оживился.

- А-а! - сказал он, улыбаясь, - вот к этой я неравнодушен. Это личность с характером, ее зовут как-то вроде Елизавет Воробей (*38); она вывозит знаменитость в свет, и бьет, и царапает ту самую публику, которая сделала им всю ихнюю славу. По-моему, она да Мещерский (*39) только двое и постигли, что нужно людям, которые не знают, чего хотят. Пойду смотреть, как она этих олухов лущит!

Walerian вышел в переднюю, где было темно, но у лампы возилась со спичками та самая красивая горничная с китайскими глазками, которая несколько времени назад ласково позволяла генералу целовать ее в шейку. Увидав ее, Walerian поморщился и стал надевать перчатки.

- Я, верно, схожу с ума! - произнесла она, приложив к бьющимся вискам тыльную сторону своих стынущих пальцев, и повторила: - Помогите! Я, право, схожу с ума!

Валериан испугался страдальческого выражения ее лица и начал ее крестить. Она с негодованием его оттолкнула и прошептала:

- Креститель!

- Что ж тебе надо?

- Мне? Унижения и новых обид! Мне нужно, чтобы ты был со мною!

- Но я же с тобою!

- О-о, конечно, не здесь!

- Ну и поезжай скорее домой, и я сейчас буду, и там падай, как хочешь.

- Как я хочу... Меня стоит убить!..

Она хотела сказать что-то еще, по вместо того поцеловала его руку, а он, с своей стороны, нагнулся к ней и прикоснулся губами к вьющейся на ее шее косичке.

Искаженное лицо женщины озарилось румянцем чувственного экстаза, и она поспешно закрыла себя вуалью и вышла. По ее щекам текли крупные, истерические слезы, и ее глаза померкли, а губы и нос покраснели и выпятились, и все лицо стало напоминать вытянутую морду ошалевшей от страсти собаки.

Она догадалась, что она гадка, и закрылась вуалем.

Когда она проходила мимо швейцара, тот молча подал ей хранившееся у него за обшлагом ливреи письмо с адресом "живчика", а она бросила ему трехрублевый билет и села в сани, тронув молча кучера пальцем.

- Инда земли не видит от слез! - заметил своему собеседнику швейцар. - А ему хоть бы что!

- Да, нонче себя мужской пол не теряют напрасно.

11

Молодой Валериан собственноручно запер дверь за дамою и, возвратись в гостиную, вынул из кармана панталон скомканные деньги и начал их считать.

Из-за двери, на которую Валериан указал гостье, в самом деле послышался голос его матери. Она спросила:

- Ты что-то делаешь?

- Да я уж сделал.

- Ты можешь купить "промышленные": все уверяют, что они к весне сыграют вдвое.

- Maman, я знаю кое-что повыгоднее.

- А что такое, например?

- Ну, мало ли! Теперь ведь посыпают персидским порошком ростовщиков, и даже наш "взаимный друг" Michel окочурился... В их место нужно же нечто новое.

- Вот то и есть, но что же именно?

- Ах, maman! Это возможно только тому, кого, как меня, считают беззаботным мотом, у которого нет ничего за душою.

За дверью что-то резали и положили ножницы.

- Вы, maman, что-нибудь шьете?

- Да, мой сын, я зашиваю свои дыры, я чинюсь... подшиваю лохмотья, которых не хочу показать моей горничной.

- Это, maman, очень благоразумно и благородно.

- Но неприятно.

Юноша хотел что-то ответить, но промолчал, и только кадык у него ходил, клубясь яблоком.

За дверью опять послышалось, как что-то отрезали ножницами и снова положили их на место, и в то же время хозяйка сказала:

- Я думаю, что ты гораздо больше бы выиграл, если бы помог дяде Захару поправить увлечения его молодости. Лука это наверное бы оценил и стал бы принимать нас.

- Очень может быть, maman, но я ведь не самолюбив и не падок на то, чтобы хвалиться, где меня принимают.

- Но он бы тебе просто дал много денег.

- Что ж, я очень рад, но только как это сделать?

- Надо взять бумагу, которой боится дядя Захар.

- То есть, милая мама, ее ведь надо украсть!

- У тебя такая грубость, что с тобой нельзя говорить.

- Maman, я ничего не грублю, а я только договариваю то, что надо сделать.

- Неправда. Эта женщина сама все тебе сделает.

- Э-э! ошибаетесь! Эта женщина есть превосходный агент и превосходный математик, но ее же не оплетеши.

- Однако же она считает тебя игроком и мотом.

- Да, maman, но я употребляю очень большие усилия, чтобы устроить себе такую репутацию, только из-за того, что это должно сослужить мне службу при новом курсе.

- Сказать по совести, я ничего не понимаю, для чего это нужно.

- А кажется, что проще! Все уже вкусили "доблего" жития, и оно, наконец, надоело... Что делать? Род людской неблагодарен и злонравен... Felicitas temporum [счастливое время (лат.)] откланивается... Нужен реванш... есть потребность в реакции...

- И что же будет в реакции?

- Это, maman, еще неясно, но известно всем, что явления не повторяются, а после дождичка бывает ведро, и потому прослыть мотом и кутилой теперь все-таки выгодно - это значит обнаружить в себе известную благонадежность, которая пригодится очень скоро.

- А вы уже на все готовы!

- Как же вы хотите иначе? Ведь мы же так и натасканы, чтоб быть на все готовыми.

- Скажи, однако, как не мудрена ваша мудрость!

- Ах, maman, что такое нам мудрость? Уж фельетонисты, и те где-то вычитали и повторяют, что "блага мудрость с наследием", а ведь вы с папашею нам наследия не уготовили.

- Христианские родители и не обязаны снабжать вас наследием.

- Нет-с, извините-с, обязаны!

- Где же это сказано?

- А вот в "премудрости Павла чтение", на которое любят ссылаться; там это и сказано: "не дети должны собирать имение для родителей, но родители для детей".

- Это что-нибудь из толстовского, в простом этого нет!

- Извините-с! Не угодно ли посмотреть в самом в простом второе послание к коринфянам двенадцатая глава?

- Откуда ты все это знаешь, где и какая глава?

- Ничего... Когда есть, он во все карманы рассует.

- Тогда и взыщи.

- Беспременно!

10

Гостья, как только осталась одна, сейчас же открыла свой бархатный мешок, и, вытащив оттуда спешно сунутые деньги, стала считать их. Тысяча рублей была сполна. Дама сложила билеты поаккуратнее и уже хотела снова закрыть мешок, как ее кто-то схватил за руку.

Она не заметила, как в комнату неслышными шагами вошел хорошо упитанный, розовый молодой человек с играющим кадыком под шеей и с откровенною улыбкою на устах. Он прямо ловкою хваткой положил руку на бронзовый замок бархатной сумки и сказал:

- Это арестовано!

Гостья сначала вздрогнула, но мгновенный испуг сейчас же пропал и уступил место другому чувству. Она осветилась радостью и тихо произнесла:

- Valerian! Где был ты? Боже!

- Я? Как всегда: везде и нигде. Впрочем, теперь я прямо с неба, для того чтобы убрать к себе вот этот мешочек земной грязи.

Дама хотела ему что-то сказать, но он показал ей пальцем на закрытую дверь смежной комнаты, взял у нее из рук мешок и, вынув оттуда все деньги, положил их себе в карман.

Гостья всего этого точно не замечала. Глядя на нее, приходилось бы думать, что такое обхождение ей давно в привычку и что это ей даже приятно. Она не выпускала из своих рук свободной руки Валериана и, глядя ему в лицо, тихо стонала:

- О, если бы ты знал!.. Если бы ты знал, как я истерзалась! Я не видала тебя трое суток!.. Они мне показались за вечность!

- А-а! что делать? Я этих деньков тоже не скоро забуду! Куда только я не метался, чтобы достать эту глупую тысячу рублей! Нет, теперь я убежден, что самое верное средство брать со всех деньги, это посвятить себя благодетельствованию бедных! Еще милость господня, что есть на земле дураки вроде oncle Zacharie [дяди Захара (франц.)].

- Оставь о нем!

- Э, нет! Я благодарен: он уже во второй раз дает нам передышку.

- Но не доведи себя до этого, мой милый, в третий.

- Если я так же глупо проиграюсь еще раз, то я удавлюсь.

- Какой вздор ты говоришь!

- Отчего же? Это, говорят, очень приятная смерть. Что-то вроде чего-то... Смотрите, вот у меня про всякий случай при себе в кармане и сахарная бечевка. Я пробовал: она выдержит.

- О боже! Что ты говоришь! - и, понизив голос, она прошептала: - Avancez une chaise!.. [Подвиньте стул! (франц.)]

Молодой человек сделал комическую гримасу и опять молча показал на завешенную дверь.

Дама сморщила брови и спросила шепотом:

- Что?

Молодой человек приложил ко рту ладони и ответил в трубку:

- Maman здесь подслушивает!

- И все это неправда! Ты очень часто клевещешь на свою мать!

Валериан перекрестился и тихо уверил:

- Ей-богу, правда: она всегда подслушивает.

- Как тебе не стыдно!

- Нет, напротив, мне за нее очень стыдно, но я ее и не осуждаю, а только предупреждаю других. Я знаю, что она делает это из отличных побуждений... Святые чувства матери...

- Approchez-vous de moi [приблизьтесь ко мне (франц.)], милый!

- Значит, вы не верите, что она слышит?.. Ну, я ее сейчас кликну...

- Пожалуйста, без этих опытов!

- Лучше поезжайте скорее домой, и через двадцать минут...

- Ты будешь?

Он согласно кивнул головой.

Она сжала его руку и спросила:

- Это не ложь?

- Это правда, но не надо царапать ногтями мою руку.

- Когда же я не могу!

- Пустяки!

- Поцелуй меня хоть один раз!

- Еще что!

- Но отчего же!

- Ну, хорошо!

Молодой человек поцеловал ее и встал с места: он очень хотел бы, чтобы его дама сейчас же встала и ушла, но она не поднималась и еще что-то шептала. Ее дальнейшее присутствие здесь было ему мучительно, и это выразилось на его искаженном злостью лице. И зато он взял ее руку и, приложив ее к своим губам, сказал:

- Lilas de perse [персидская сирень (франц.)] - это мило: я люблю этот запах!

Дама вспрыгнула и, сжав рукой лоб, покачнулась.

- Что с вами? - спросил ее Валериан. - Спешите на воздух!

Она взглянула на него исподлобья и прошипела:

- Это низко!.. это подло!.. это бесчестно!.. После того когда я тебе это откровенно объяснила... ты не имеешь права... не имеешь пра... ва... пра... ва...

- Бога ради только без истерики!.. Вам нужно скорее на воздух!

- Воздух... пустяки... Я все это должна была выполнить...

- Ну да... и выполнила... Поезжай скорей домой, и все будет прекрасно.

При этом обрадовании она опять взяла его руку и прошептала:

- Ну да... О, боже! Но если ж я тебе уже все рассказала, для чего это так было нужно, то для чего ж говорить: "lilas de perse"! Ведь это низко!.. Я всем скажу... вот именно... как это низко... А я отсюда не уйду...

- Да, да! Пожалуйста останьтесь: maman сейчас придет.

- Я ничего не понимаю, но я писала вам письмо, а вы, как неаккуратный человек, на него не отвечали.

- Позвольте, но чтобы прислать вам удовлетворительный ответ на ваше письмо, надо было доставить вам тысячу рублей.

- Да.

- Вот то и есть! А я не шах персидский, которому стоит зацепить горсть бриллиантов, и дело готово.

Дама позеленела и, сверкая злобой, спросила:

- Что это значит? К чему здесь при мне второй раз вспоминают персидского шаха?

- А я почему могу знать, отчего его при вас вспоминают? Мне только кажется, что есть люди, которым я уже давно сделал все, что я мог, и даже то, чего не мог и чего ни за что не стал бы делать, если б это грозило неприятностями только одному мне, а не другим людям.

Генерал, видимо, сердился и говорил запальчиво:

- Минуло двадцать лет, как ваш муж так удивительно узнал, когда я был у вас и... Я спасся и спас вас, да не спас мою памятную книжку, и вот я берегу людей...

- О! вы еще все возитесь с этой жалобной сказкой?

- Позвольте: я вожусь! Я не подлец, и потому я вожусь и делаю для вас подлости, чтобы только перетерпеть все на себе самом. Прошу за вас особ, с которыми я не хотел бы знаться, но вам все мало. Скажите же, когда вам будет, наконец, довольно?

- Другие получают больше!

- Ах, вот, зачем другие больше? Ну, уж это вы меня простите! Я этих дел не знаю, за что кого и по скольку у вас оделяют. Может быть, другие искуснее вас... или они усерднее и оказывают больше услуг.

- Пустое! Никто ничем не может услужить. Уху нельзя сварить без рыбы...

- Ну, я не знаю!.. "Без рыбы"! Господи! Неужто уж совсем не стало рыбы?

- Вообразите, да! Безрыбье!

- Ну, я теперь не знаю, что заведете делать!.. Я вам сказал, что этих ваших дел решительно не знаю! Всем грешен, всем, но этою мерзостью не занимался!

Генерал высоко поднял руку и истово перекрестился.

- Вот! - сказал он, нервно доставая из кармана конверт и подавая его даме. - Вот-с! Возьмите, пожалуйста, скорей. Здесь ровно тысяча рублей. Я бедный, прогорелый человек, но ничего из чужих денег не краду. Тысяча рублей. Это для вас пособие, которое я выпрашиваю второй раз в году. Только, пожалуйста, пожалуйста, не благодарите меня! Я делаю это с величайшим отвращением и прошу вас...

Дама хотела что-то сказать, но он ее перебил:

- Нет, нет! Прошу вас, не присылайте больше ко мне своего несчастного мужа! Умоляю вас, что у меня есть нервы и кое-какой остаток совести. Мы его с вами когда-то подло обманывали, но это было давно, и тогда я это мог, потому что тогда он и сам в свой черед обманывал других. Но теперь?.. Этот его рамолитический (*36) вид, эти его трясущиеся колени... О господи, избавьте! Бога ради избавьте! Иначе я сам когда-нибудь брошусь перед ним на колени и во всем ему признаюсь.

Дама рассмеялась и сказала:

- Я уверена, что вы такой глупости никогда не сделаете.

- Нет, сделаю!

- Ну так я ее не боюсь.

По лицу генерала скользнула улыбка, которую он, однако, удержал и молвил:

- Ага! значит, это для него не было бы новостью! О господи! Разрази нас, пожалуйста, чтобы был край нашему проклятому беспутству!

- А вы в самом деле болтун!

Улыбка опять проступила на лице генерала, и он, встав, ответил:

- Да, да, я большой болтун, это "замечательно"!

Он с нескрываемым пренебрежением к гостье надел в комнате фуражку и вышел, едва удостоив собеседницу чуть заметного кивка головою.

В передней к его услугам выступила горничная с китайским разрезом глаз и с фигурою фарфоровой куклы: она ему тихо кивнула и подала пальто.

- Мерси, сердечный друг! - сказал ей генерал. - Доложите моей сестре, что я не мог ее ожидать, потому что... я сегодня принял лекарство. А это, - добавил он шепотом, - это вы возьмите себе на память.

И он опустил свернутый трубочкою десятирублевый билет девушке за лиф ее платья, а когда она изогнулась, чтобы удержать бумажку, он поцеловал ее в шею и тихо молвил:

- Я стар и не позволяю себе целовать женщин в губки.

С этим он пожал ей руку, и она ему тоже.

Внизу у подъезда он надел калоши и, покопавшись в кармане, достал оттуда два двугривенных и подал швейцару.

- Возьми, братец.

- Покорнейше благодарю, ваше превосходительство! - благодарил швейцар, держа по-военному руку у козырька своего кокошника.

- Настоящие, братец... Не на Песках деланы... Смело можешь отнести их в лавочку и потребовать себе за них фунт травленого кофе. Но будь осторожен: он портит желудочный сок!

- Слушаю, ваше превосходительство! - отвечал швейцар, застегивая генерала полостью извозчичьих саней. Но генерал, пока так весело шутил, в то же время делал руками вокруг себя "повальный обыск" и убедился, что у него нигде нет ни гроша. Тогда он быстро остановил извозчика, выпрыгнул из саней и пошел пешком.

- Пройдусь, - сказал он швейцару, - теперь прекрасно!

- Замечательно, ваше превосходительство!

- Именно, братец, "замечательно"! Считай за мной рубль в долгу за остроумие!

Он закрылся подъеденным молью бобром и завернул на своих усталых и отслужившихся ногах за угол улицы.

Когда он скрылся, швейцар махнул вслед ему головою и сказал дворнику:

- Третий месяц занял два рубля на извозчика и все забывает.

- Отчего это?

- Не идут замуж.

- Какой вздор! Посватается такой, какого им надо, и пойдут. А впрочем, это бы еще и лучше, потому что, по правде сказать, наш брат, мужчинишки-то, стали такая погань, что и не стоит за них и выходить путной девушке.

- Пусть и сидят в девках.

- И что за беда?

- Старые девки все злы делаются.

- Это только те, которым очень хотелось замуж и их темперамент беспокоит.

- Дело совсем не в темпераменте, а на старую девушку смотрят как на бракованную.

- Так смотрят дураки, а умные люди наоборот, даже с уважением смотрят на пожилую девушку, которая не захотела замуж. Да ведь девство, кажется, одобряет и церковь. Или я ошибаюсь? Может быть, это не так?

8

Хозяйка улыбнулась и отвечала:

- Нет, это так; но всего любопытнее, что за девство вступаешься ты, мой грешный Захарик.

- А что, сестрица, делать? Теперь и я уже не тот, и в шестьдесят пять лет и ко мне, вместо жизнерадостной гризетки, порою забегает мысль о смерти и заставляет задумываться. Ты не смейся над этим. Когда и сам дьявол постареет, он сделается пустынником. Посмотри-ка на наших староверов, не здесь, а в захолустьях! Все ведь живут и согрешают, а вон какая у них есть отличная манера: как старичку стукнет шестьдесят лет, он от сожительницы из чулана прочь, и даже часто выселяется совсем из дому. Построит себе на огороде "хижину", под видом баньки, и поселяется там с нарочитым отроком, своего рода "Гиезием", и живет, читает Богословца или Ключ разумения (*34), а в деньгах и в делах уже не участвует, вообще не мотрошится на глазах у молодых, которым надо еще в жизни свой черед отвести. Я это, право, хвалю. Пускай там и говорят, будто отшельнички-старички раз в недельку, в субботу, по старой памяти к своим старушкам в чулан заходят, но я верю, что это они только приходят чистое бельецо взять... Милые старички и старушечки! Как им за то хорошо будет в вечности!

- Бедный Захарик! Может быть, и ты так хотел бы?

- О, без сомнения! Но только куда нам, безверным! А кстати, что это я заметил у твоего Аркадия, кажется, опять новый отрок?

Хозяйка сдвинула брови и отвечала:

- Не понимаю, с какой стати это тебя занимает?

- Не занимает, а я спросил к слову о Гиезии, а если об этом нельзя говорить, то перейдем к другому: как Валерий, благополучно ли дошибает свой университет?

- А почему же он его "дошибает"?

- Ну, да, кончает, что ли! Будто не все равно? Не укусила ли его какая-нибудь якобинская бацилла?

- Мой сын воспитан на здоровой пище и бацилл не боится.

- Не возлагай на это излишних надежд: домашнее воспитание все равно что домашняя температура. Чем было в комнате теплее, тем опаснее, что дети простудятся, когда их охватит.

- Типун тебе на язык. Но я за Валерия не боюсь: его бог бережет.

- Ах да, да, да, ведь он "тепло-верующий!"

- Такими вещами не шутят. Мы, русские, все тепло верим.

- Да, мы теплые ребята! Но постойте, господа, я видел картину Ге! (*35)

- Опять яичница?

- Нет. Это просто бойня! Это ужасно видеть-с!

- Очень рада, что его прогоняют с выставок. Мне его самого показывали... Господи! Что это за панталоны и что за пальто!

- Пальто поглотило много лучей солнца, но это еще не серьезно.

- А ты находишь, что его мазня - это серьезно?

- Я говорю не о мазне, а о фраке.

- Что за вздор!

- Это не вздор. Он должен был представиться и не мог, потому что подарил свой фрак знакомому лакею.

- Но почему это узнали?

- Он сам так сказал.

- Как это глупо!

- И дерзко! - поддержала гостья.

А генерал заключил:

- Это замечательно! Теперь просто говорят: "замечательно!"

- А почему замечательно?

- А потому замечательно, что эти, - как вы их кличете, - "непротивленыши!" или "малютки", все чему-то противятся, а мы, которые думаем, что мы сопротивленцы и взрослые, - мы на самом деле ни на черта не годны, кроме как с тарелок подачки лизать.

- Ну, - пошутила хозяйка, - он опять договорится до того, что кого-нибудь зацепит!

И, проговорив это, она снисходительно вздохнула и вышла как бы по хозяйству.

9

В гостиной остались вдвоем генерал и гостья, и тон беседы сразу же изменился.

Генерал сдвинул брови и начал отрывистую речь к гостье:

- Я предпочел видеться с вами здесь, потому что ваш больной муж вчера приходил ко мне и был неотступен. Это с вашей стороны, позвольте вам сказать, сверх всякой меры жестоко - рассылать больного старика по таким делам!

- По каким "таким делам"?