(Пейзаж и жанр)
Днем они сретают тьму и в полдень
ходят ощупью, как ночью.
Иова, V, 14
У Спаса бьют, у Николы звонят,
у старого Егорья часы говорят.
В.Даль (*1) (Присловие)
1
Зимний, северный день с небольшою оттепелью. Два часа. Рассвет не успел оглядеться, и опять смеркается.
В гостиной второй руки сидят за столом хозяйка и
гостья. Хозяйка стара, и вид ее можно бы назвать почтенным, если бы на
лице ее не отпечатлелось слишком много заботливости и искательности.
Она зрела когда-то лучшие дни и еще не потеряла надежды их возвратить,
но она не знает, что для этого надо сделать. Чтобы ничего не упустить,
она готова быть всем на свете: это "сосуд", сформованный "в честь" и
служащий ныне "сосудом в поношение". Гостья, которую застаем у этой
хозяйки, тоже не молода. Во всяком случае, она уже дожила до тех лет,
когда можно отказаться от игры в чувства, но она, кажется, от этого еще
не отказалась. Эта женщина, без сомнения, была замечательно хороша
собою, на теперь, когда она отцвела, от прежних красот остались только
"боресты"; фигура ее, однако, еще гибка, и черты лица сохраняют
правильность, а в выражении преобладает замечательная смешанность: то
она смотрит тихою ланью, то вдруг эта лань взметнется брыкливою козой.
Бескорыстно увлекаться этою дамой уже нельзя, но,
быть может, что-нибудь в этом роде еще возможно, если она поставит
вопрос иначе. В своей манере держаться по отношению к солидной хозяйке
гостья оттеняет что-то особенно теплое и почтительное, даже как бы
дочернее, но эти дамы вовсе не родственницы. Их соединяет дружба,
основанная не на одном согласии их вкусов, но и на единстве целей: их
объединяет "metier" [ремесло (франц.)].
Теперь они пьют чай, который подан на гараховском
сервизе, покрытом вязаным одеяльцем, и гостья сообщает хозяйке о том,
что случилось замечательного, и о том, что "говорят". Говорят о
соперничестве двух каких-то чудотворцев, а случилось нечто еще более
интересное и достойное внимания: вчера совершенно неожиданно приехала
из-за границы кузина Олимпия (*2). Это известная особа, она с давних
пор посвятила себя "вопросам" и постоянно живет в чужих краях; но когда
она приезжает сюда, она привозит с собою кучу новостей и "делает
оживление". Ее жизнь есть нечто удивительное: она не богата. О, совсем
не богата! Она даже не имеет решительно никаких средств, но при всем
том она ни у кого не занимает и не жалуется на свое положение, а еще
приносит своей стране очень много пользы.
Таких дам теперь, слава богу, есть несколько, но
Олимпия занимает между ними самое видное место. У нее большое и
прекрасное родство. Она родственница и тем двум дамам, которые здесь о
ней разговаривают. Во всех глазах Олимпия - величина очень большая, и
все ей верят, несмотря на предостережение, которое Диккенс делал против
всех лиц, живущих неизвестными средствами.
Домой, на родину, Олимпия навертывается всегда
внезапно и на короткое время: приедет, бросит взгляд, с одним, с другим
повидается, "освежит ресурсы" и уедет снова. Многие говорят, что она
очень талантлива, но, что еще важнее всего, она совершенно необходима.
Хозяйка на нее немножко недовольна и обращает
внимание на то, как дует в окна. Кроме того, она сообщает, что Виктор
Густавыч сожалеет еще, что Олимпия не хочет "ладить". Иначе она
непременно стала бы очень необходима.
- Впрочем, это нимало не мешает Олимпии отлично
себя держать, - заключает хозяйка, - так как Виктор Густавыч сам ни в
чем не уверен. Это немало значит.
Гостья глядит глазами лани и этим взглядом
отвечает, что она согласна, причем делает маленькое движение брыкливой
козы и взглядывает на шезлонг, помещающийся перед камином между
трельяжем и экраном.
В стороне от дам, в очень глубоком кресле за
трельяжем, полулежит, скрестив на груди руки и закрыв глаза, миловидная
девушка лет двадцати трех или четырех. Она, по-видимому, совсем не
интересуется тем, о чем говорят дамы: она устала и отдыхает, а может
быть, она даже спит. Эта девушка - племянница хозяйки; родные называют
ее просто Лидия, а чужие Лидия Павловна. Она нелюбима в своей семье,
потому что ведет себя не так, как хочется матери и братьям. Братья ее -
блестящие офицеры, и один из них уже дрался на дуэли. Лидия не в фаворе
тоже и у тетки, которую она зашла теперь навестить в кои-то веки, но и
то не скрыла, что чувствует себя здесь не на своем месте.
Хозяйка посмотрела на Лидию и сказала:
- Она спит. Впрочем, - добавила она, - если б она и
не спала, это ей все равно: она нимало не интересуется обществом. Что
не касается их курсов, того ей и не надо. Но Олимпия, в которой я не
отрицаю ее ума и связей, все-таки очень шлепнулась с тех пор, как она в
свой прошлый приезд хотела развести историю с этими высеченными
болгарами. Помните, какая тогда с этим было вышла чепуха. Они тогда
прознали, что она едет, и сами наехали сюда в большом множестве и все
рассказывали, что у них будто бы уже всех секут и что их самих будто
тоже всех высекли. Олимпия хотела этим воспользоваться, но увлеклась, и
когда с ней спорили, что они хвастаются, то она уверяла, что их будто
здесь осматривали в какой-то редакции, и потом, чтобы поднять их
значение, она хотела нарочно открыть с ними бал, но тогда стали
говорить, что иностранки, пожалуй, не пойдут, потому что, знаете, с
сечеными ведь некоторые не танцуют.
- Я помню это. И, как хотите, танцевать с сечеными... Это... это очень необыкновенно!
- Ну да! - продолжала хозяйка, - а после кто-то
проведал, что это даже и затевать не надобно, потому что эти господа
будто сами себя здесь секут в каком-то переулке, для того чтобы им
удобнее было привлечь внимание... Говорили, что Олимпия будто это и
знала... Это бог весть что такое!.. А потом опять оказалось, будто и
это неправда, потому что в переулке их хоть и секли, но совсем не для
этого, а их так лечил какой-то их компатриот, вроде массажа... Бог уж
их знает, как и разобрать, что правда и что неправда.
